Кто ел дерьмо в прозе Владимира Сорокина

Семья запекла и съела свою дочь

В "Насте" родители заказывают свою дочь повару в качестве праздничного блюда. Новоиспечённую Настю Саблину ставят на стол и поедают в компании гостей. Сцена запекания описана со смаком:

Сцена поедания Насти заставила бы облизнуться Ганнибала Лектера:

Настю заточили под бордо и задушевные разговоры о философии Ницше. За ужином, когда дело дошло до обсуждения каннибализма, состоялся следующий диалог:

— Вот те на! А я-то надеялся, что приехал на ужин к такому же, как я, гедонисту. Значит, вы зажарили Настю не из любви к жизни, а по идеологическим соображениям?

— Я зажарил свою дочь, Дмитрий Андреевич, из любви к ней. Можете считать меня в этом смысле гедонистом.

— Какой же это гедонизм? — желчно усмехнулся Мамут. — Это толстовщина чистой воды!

— Лев Николаевич не жарил дочерей, — деликатно возразил Лев Ильич.

Дети едят говно, а Сталин, Гитлер и Хрущёв им колются 

Не менее "вкусное" застолье Сорокин описывает в своём дебютном романе "Норма". В нём писатель рассказывает, как жителям СССР по достижении определённого возраста предписывалось поедать "норму" — спресованные фекалии. Вот одна из сцен, где герои едят дерьмо, однако вяло возмущаются:

Вовка жевал котлету:

— Мам, а зачем ты какашки ешь?

— Это не какашка. Не говори глупости. Сколько раз я тебе говорила?

— Нет, ну а зачем?

— Затем, — ложечка быстро управлялась с податливым месивом.

— Я кому говорю! Не смей!

Юля стукнула пальцем по краю стола.

— Да я не глупости. Просто, ну а зачем, а?

— Затем.

— Ну, мам! Ведь не вкусно.

— Тебе касторку вкусно было пить? Или горькие порошки тогда летом?

— Не! Гадость такая!

— Однако, пил.

— Пил.

— А зачем же пил, если не нравилось? Не сыпь на колени, подвинься поближе…

— Надо было… Живот болел.

— Вот. И мне надо.

— Зачем?

— Ты сейчас ещё не поймёшь.

— Ну, мам! Пойму!

— Нет, не поймёшь.

Заявившая в прокуратуру москвичка тоже бы не поняла. В рассказе "Сергей Андреевич" из сборника "Первый субботник" калоедение описано просто и без затей:

Помимо поедания дерьма у Сорокина есть и эпизоды с его "распитием". В рассказе "Обелиск" из того же сборника этому процессу тоже уделено немало внимания:

— Я... я каждый месяц делаю отжатие из говн сока. Папаничка, родненький, я каждый месяц беру бидон твой, бидон, который ты заповедал. И во второе число месяца я его обтираю рукавицею твоей. И потом мы, потом каждый раз, когда мамочка моя родная оправляться хочет, я... я ей жопу над тазом обмою и потом сосу из жопы по-честному, сосу и в бидон пускаю...

— А и сосёт-то она, Колюшка, по-честному, из жопы-то моей сосёт по-честному и в бидон пускает, как учил ты её шестилетней! — перебила Галина Тимофеевна, трясясь и плача.

— Потом... потом я каждый день, потом, я, когда мамочка хочет моя родная оправляться, я сосу у неё из жопы вечно, — продолжала дочь, ещё ниже опуская голову и начиная вздрагивать.

— Я потом, когда бидон наполнится, я его тогда на твою скамейку крышную поставлю, на солнце, чтобы мухи понасели и чтобы червие завелось...

Наконец, в самом скандальном романе Сорокина "Голубое сало" говно становится чем-то вроде наркотика, который принимают Сталин и Гитлер. Последствия приёма оказываются поистине ужасающими:

Сталин воткнул шприц себе в глаз.

— Только не в мозг! — захрипел окровавленный фюрер, борясь со Сталиным.

Сталин схватил его за руки, размахнулся головой и, упершись рукояткой поршня в лоб Гитлера, надавил. Игла прошла сквозь глазное яблоко, проколола кость глазной впадины. Голубое сало хлынуло в мозг Сталина.

— Ты же не знаешь... — пускал кровавые пузыри Гитлер. — Мясник кремлёвский... ты ничего не знаешь...

Мозг Сталина стал расти.

Череп вождя треснул.

— Это... я! — успел проговорить Сталин. 

Мозг разорвал его череп, раздулся бело-розовым шаром, коснулся стены и стола. Стол поехал на мечущихся гостей, давя их, стена треснула. Мозг поднялся до потолка Небесного зала. Потолок затрещал. Охрана и остатки гостей бросились бежать из зала. Стена рухнула. Вслед за ней обрушился потолок. Дрожь прошла по дворцу. Мозг рос, круша здание. Готические арки крошились, мрамор и кирпичи сыпались вниз, поднимая тучу пыли. Медная чешуя крыши взбугрилась, лопнула. Мозг поднимался над домом, восходящее солнце блестело на тугих извилинах. Грохот сотряс дворец, и он рухнул в клубах пыли. Мозг подмял пыльные руины, расширяясь, коснулся векового хвойного леса. Затрещали, падая, деревья, заклубился потревоженный снег. Мозг раздавил дом Бормана, столкнул в пропасть виллу Геринга, растёр о скалу отель Zum Türken. Вскоре всё плато Оберзальцберга было занято мозгом Сталина. 

"Голубое сало" Сталин принимает и в компании графа Хрущёва — своего любовника. Вожди верят, что наркотик может избавить их от всех телесных изъянов:

— Приступим, господа. — Гиммлер протянул Сталину и Хрущеву резиновые жгуты.

— А... какова доза? — Сталин расстегнул опаловую запонку, стал закатывать рукав.

— Чем больше, тем лучше, Иосиф. — Гиммлер с трудом сдвинул рукав со своей ручищи.

— Вы уверены? — Хрущев перетянул своё предплечье жгутом.

— Граф, если я что-то говорю, значит, я в этом уверен.

— А эти... молодцы, они... попадут в вену? — спросил Сталин, недоверчиво глядя на трёх охранников со шприцами.

— Иосиф, они попадут во что угодно. — Гиммлер первым положил свою перетянутую руку на ящик, сжал огромный кулак. — Господи, неужели я перестану быть толстым?

— А я горбатым, — нервно усмехнулся Хрущев.

Спецслужбы устраивают гомосексуальные оргии

В "Дне опричника" есть яркая гомосексуальная оргия, в которой участвуют представители российских спецслужб — опричники.

"Сплетаемся в объятьях братских. Крепкие руки крепкие тела обхватывают. Целуем друг друга в уста. Молча целуем, по-мужски, без бабских нежностей. Целованием друг друга распаляем и приветствуем. <...>  Встаёт Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы белые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему смазанный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелету Серый заправляет, Серому — Самося, Самосе — Балдохай, Балдохаю — Мокрый, Мокрому — Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черёд настал. Обхватываю брата левокрылого левою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается". 

Конец

Но ничто так не шокирует благовоспитанных граждан, как простое описание гениталий. Как-никак пенис и вагина — два столпа фрейдизма и касаются всякого. Вот очень детальное описание из сборника рассказов "Первый субботник", которое наверняка порадует всех патриотов России:

"Так что же такое — родина? — подумал Константин, глядя на пробуждающийся, залитый солнцем лес, голубое небо и реку. — Что мы подразумеваем под этим коротким словом? Страну? Народ? Государство? А может быть — босоногое детство с ореховой удочкой и банкой с карасями? Или вот эти берёзы? Или ту самую девушку с русой косой?" Он снова вздохнул. Пронизанный светом воздух быстро теплел, ласточки кричали над прозрачной водой. Стояло яркое летнее утро. Да, да. Яркое летнее утро. Стояло, стоит и будет стоять. И никуда не денется.

Длинный. Толстый. Жилисто-дрожащий. С бледным кольцом смегмы под бордовым венчиком головки. С фиолетовыми извивами толстой вены. С багровым шанкром. С пряным запахом".