Сад, изуродованный голодом. Скандальная книга Алексис Пери о блокаде Ленинграда

Сад, изуродованный голодом. Скандальная книга Алексис Пери о блокаде Ленинграда

Фото: © L!FE

2970
Книга "Война внутри" профессора Бостонского университета была опубликована Гарвардским университетом 27 января. Мы решили не довольствоваться слухами и статьями в "Таймс" о спорном произведении, а просто купили и прочли работу британки Алексис Пери о самом страшном событии в истории Петербурга.

Тёмная сторона событий

"Полиция и НКВД были встревожены ростом каннибализма в городе настолько, что пришлось создавать специальные дивизии полицейских и психиатров, дабы усмирить его". Книга британского профессора, возмутившая российскую общественность ещё до своего выхода в свет, изобилует подобными фактами и картинками "из повседневной жизни города". "Война внутри" — это анализ 125 дневников блокадников, с которыми автор, по её утверждению, общалась лично.

Выборка довольно гармонична: по словам Пери, 62 дневника написаны мужчинами и мальчиками, 61 — женщинами и девочками, ещё два — "коллективное творчество". Среди авторов студенты, рабочие, интеллигенция, врачи и учителя, партийные работники и даже семь профессиональных писателей. А ещё испуганные дети и подростки.

Писательница не пренебрегла и опубликованными дневниками, а также работами Ольги Берггольц и Лидии Гинзбург и анализом советской прессы. Исследование было проведено нешуточное — тут упрекнуть британку сложно. Но вот однобокость этого исследования вызывает некоторые вопросы. Книга предстаёт большим и горячим приветом с "тёмной стороны".

"Внутренняя война" кажется одним бесконечным криком ужаса. Город, который рисует автор, напоминает экспериментальный полигон, над которым распылили биологическое оружие, провоцирующее развитие моральных уродств. Если представить его живым существом, то проще сказать, что этому существу будто сделали инъекцию яда — и оно стало чудовищно мутировать, избавляясь от красивого окраса шерсти и привычных форм, приобретая вместо них клыки, когти, вонь из пасти и хроническое безумие.

Блокадный Ленинград в книге Пери — сад, полный изуродованных деревьев, по прихоти неизвестной болезни принимающих жуткие формы. Впрочем, болезнь блокадников как раз-таки хорошо известна — это голод. Голод, дистрофия, моральная деформация, разрушение личности и падение на дно — примерно такой путь проходит обычный блокадник по "летописи" Пери.

Книга британки разделена на две основные части — "Внутри кольца" и "Исследуя остров". Но, по сути, две части посвящены двум главным проблемам: распаду личности и семьи с одной стороны и распаду общества — с другой.

Пери рассказывает о том, как под влиянием вездесущего грызущего голода трансформируется человеческая реальность. Голод и есть та самая "инъекция яда", под действием которой привычные вещи начинают трансформироваться, принимая пугающие формы.

Разумеется, психология человека такова, что сильнее и ярче всего запоминаются именно события со знаком минус. Поэтому вроде бы неудивительно, что исследованные Пери дневники рассказывают о страшной стороне происходящего.

Конечно, сложно не признать, что ужасы голода были, и далеко не все люди, пережившие блокаду, были героями. Существовали и "хлебные бабы", о которых говорит Пери (bread ladies — так пишет автор), и "блокадные жёны", продававшие тело за кусок хлеба, и воры, не испытывавшие моральных мук при краже чужих продуктовых карточек. Но, с другой стороны, были и взаимопомощь и дружба. Однако "светлая сторона" в книгу Пери не вошла. Совсем.

"Даже самый честный человек становится животным"

Впрочем, первые страницы книги вызывают доверие очень живыми и даже светлыми картинками. Британка начинает повествование сразу с "уровня человека" — первым героем, с которым мы сталкиваемся, оказывается юная студентка филфака Наталья Ускова. Из дневника девушки Пери извлекла описание того самого дня — 22 июня — и впечатления, которые произвели события этого дня на простого человека.

Как и любой обычный человек, Наташа не могла поверить в конец привычной жизни и начало войны. Но эту обычную жизнь разрушили всего несколько месяцев блокады. "Падение нравов" и разрушение всех основ общества, по книге Пери, происходили довольно стремительно. Всё внимание людей, по словам автора, было приковано к их собственным телам, а все мысли крутились только вокруг еды.

Одна из самых ярких глав в книге — "Семейные преступления". В ней британская писательница рассказывает о трансформации семей. "Воровство стало обычным делом среди незнакомцев, но авторы дневников уделяют особое внимание преступлениям в семье", — пишет Пери. Хлеб и другие запасы, хранившиеся дома, стали главным сокровищем и камнем преткновения. К примеру, химик Елена Кочина застукала за кражей общей еды собственного мужа — и с тех пор, сообщает Пери, стала носить припасы с собой. Женщина считала, что пище безопаснее быть при ней "на людях", чем дома в буфете.

"Под действием голода даже самый честный человек становится животным", — пишет Пери, подчёркивая утверждение русским термином zvereet. Правда, признаётся автор, иногда эгоизм соседствует с последними конвульсиями совести — как в дневнике мальчика Юры Рябинкина.

Школьник признавался на бумаге, что воровал еду у собственных мамы и сестры. Мальчик шёл на любые ухищрения, чтобы получить хоть на крупицу больше, и "ругался из-за каждого куска" с самыми близкими. "Я пал слишком низко", "Я потерял себя и достиг конца пути", "Я пал в бездну разврата", "Я эгоист, падшая личность", "Недостойный сын своей матери, недостойный брат своей сестры" — всё это школьник пишет о себе.

Однако, выливая свой стыд на бумагу, сообщает Пери, Юра продолжает воровать у родных. По мнению автора, мальчик мечтал, чтобы мать и сестра прочли его дневник и поняли, что не такой уж он и подлец, ведь муки совести он всё-таки испытывал. И эта ложь самому себе — тоже один из признаков искажённого блокадой разума.

Впрочем, другие дневники отражали более здоровое отношение к воровству (правда, только со стороны автора записок — не со стороны преступника). Так, архитектор Эсфирь Левина рассказывает об "эволюции" собственного брата: сначала Лёня украл немного сахара, а затем начал красть продуктовые карточки у обессиленных земляков. Причём обосновывал свои поступки он довольно цинично — по мнению Лёни, тот, у кого он забрал карточки, всё равно не жилец. "Он больной или преступник?" — вопрошает сама себя Эсфирь и сама же отвечает: "Конечно, преступник".

Равнодушие и каннибализм

Далее Пери концентрируется на более жутких вещах. Полное истощение человеческих эмоций проявилось в повальном отказе от детей, крушении института семьи и даже — да, в том самом каннибализме.

Одной из наиболее жутких иллюстраций к искажению чувств в книге Пери является радость семилетней девочки, племянницы одного из авторов дневников. Мужчина рассказывает, как малышка с радостью сообщает: "Мама умерла!" На вопрос, чему же она радуется, девочка отвечает: "Ну как же, ведь её карточки достанутся теперь нам!"

Смерть близких, по книге Пери, из разряда трагедий перешла в разряд обычных событий с оттенком праздника. Появилось понятие "вовремя умер" — в начале месяца, когда получали продуктовые карточки. В этом случае "богатство" умершего переходило его семье.

Отношение к детям — это, возможно, один из самых точных индикаторов человечности. Пери рассказывает истории из дневника учительницы Александры Мироновой, работавшей в сиротском приюте. Миронова собирала по всему городу малышей, оставшихся без родителей, — и создаётся впечатление, что каждый второй из них жил с закоченевшим трупом матери, который он был не в силах покинуть от слабости.

Среди этих детей были, к примеру, одиннадцатилетняя Шура Соколова, у которой некая tetka забрала все продуктовые карточки, и маленькие Верочка и Аня, чей папа ушёл на фронт, а мама уже два дня сидела мёртвой на стуле. Но особенно удивительной Пери считает историю некоего дядюшки, который забрал из дома родственников дубовую тумбочку, но маленькую племянницу оставил умирать в одиночестве.

Разгул сиротства, по словам Пери, принял в военное время невиданные масштабы. Конечно, с этим трудно поспорить — отцы уходили на фронт, матери умирали от голода, отдавая последнее детям. Но британка подчёркивает, что многие просто бросали детей, не в состоянии их прокормить.

 

Правда, этому утверждению немного противоречит рассказ профессора о том самом страшном явлении, которое "в советском и постсоветском пространствах было и остаётся табуированной темой". По информации Пери, в блокадном Ленинграде было зафиксировано полторы тысячи случаев каннибализма — как trupoedstvo, так и ludoedstvo. И большая часть случаев каннибализма была связана с попыткой матерей спасти своих детей, накормив их хоть чем-нибудь.

Правда, тут же Пери подчёркивает, что многие случаи поедания себе подобных, описанные в дневниках, происходили внутри семей. Но и тут оговорка — писательница признаётся, что зафиксированное в дневниках отражает лишь субъективный ужас их авторов, а не реальную статистику.

Как бы то ни было, сделав все эти ремарки, Пери заявляет: были случаи, когда родители ели детей, бывало, что дети пожирали родителей. И были люди, которые доносили на каннибалов партии.

Новое общество, новые враги

Под влиянием голода, рассказывает Пери, рушились не только семьи и отношения между близкими, но и сами основы общества. В блокадном Ленинграде смещались и тасовались классы, прежняя интеллигенция шла в услужение обслуге, имевшей связь с продуктовым потоком.

Общество раскололось на "нас" и "них". Обычные блокадники, не имевшие доступа к продуктам, по словам Пери, люто ненавидели поваров, работников столовых и складов, а также всех тех, кто имел доступ к "кормушке". Для бывшего "интеллигента" просидеть всю ночь за шитьём для повара, получив за работу четыре картофелины, стало обычным делом — и даже большим счастьем. Однако друзей среди приближённых к пище имели не все. Зато все, по версии Пери, винили в голоде не столько фашистов, сколько тех самых "хлебных баб", пекарей и поваров.

"Людей у кормушки", рассказывает Пери, ленинградцы считали реальными злейшими врагами — ведь их они видели каждый день, в отличие от полумифических фашистов. И вера в то, что голод — это вина "хлебных баб", росла с каждым днём, заявляет британка.

Так, Ирина Зеленская в своём дневнике писала в возмущении: "Огромное количество еды по пути к нам оседает в руках работников столовых, складов, не говоря уже о разных инспекциях. Если бы не они, всё было бы хорошо!"

Однако сама Пери уверяет: процент смертности от голода среди "приближённых к кормушке" был не намного ниже, чем среди "истинных блокадников". И еды оседало в этих руках, конечно, много, но не так фантастически много, как казалось блокадникам.

Другими врагами страдающих людей стали врачи.

— Чего они тащатся умирать сюда? Они могли бы остаться в собственных кроватях дома, — такие слова терапевта поразили автора одного из дневников.

По словам Пери, блокадники винили докторов в том, что они "убивали людей своей небрежностью". Мария Коноплёва, работавшая в больнице, оставила записи о "типичном приёме": "Доктора едва смотрят на пациентов и тут же ставят одинаковый диагноз — "Дистрофия".

И тут Пери реабилитирует медиков: по её мнению, Коноплёва, как и многие другие, не понимала, что "такая апатия врачей была симптомом истощения самих докторов или ясного понимания того, что ничего сделать нельзя".

Суть всех этих брожений сводится к одному: далёкий фронт совсем не так волновал ленинградцев, как окружавшая их искажённая действительность. И, так как людям всегда надо винить кого-то в своих бедах, главными врагами для блокадников стали отнюдь не фашисты, а собственные соотечественники.

Кроме нового расслоения общества происходили и другие странные апокалиптические процессы. Искажалось пространство — обессиленным людям было слишком тяжело ходить по улице, улицей называли уже холодный подъезд. На смену традиционной семье пришли новые формы сосуществования: люди сбивались в стаи, чтобы хоть как-то выжить. Те же самые приюты, где хоть как-то кормили, стали привлекать не только детей. Разговоры о погоде сменили беседы о нормах хлеба.

Даже патриотизм, который в советского человека вкладывали с рождения, стал давать слабину, рассказывает Пери. Так, британка отмечает, что в военное время пресса пыталась вдохновить блокадников примерами Москвы и Смоленска, освободившихся от войск Наполеона за 130 лет до этого. Об этом писали Алексей Толстой, Илья Эренбург и Евгений Тарле. Но вот авторы дневников, отмечает Алексис Пери, "не могли игнорировать тот факт, что оба города сдали врагу. Так как память об этих битвах могла вдохновить ленинградцев не сдаваться?"

Книга британского профессора производит сильнейшее, неизгладимое впечатление. Сила подобранных фактов и яркость изложения создают полное ощущение погружения в кромешный ад. Конечно, сложно спорить с тем, что блокада была страшным временем, а голод — дикой мукой. Вот только человек, совершенно неподготовленный к подобному чтиву, вряд ли поверит, что в блокадном Ленинграде, среди описанных британкой каннибализма, равнодушия и ненависти к ближнему, морального разложения и разрушения общества, было что-то ещё. И уж совершенно точно ни о каком подвиге блокадников прочитавший книгу европеец не узнает — в столь изуродованном мире места подвигу просто нет.

  • Популярные
  • По времени
Публикации
не найдены
Похоже, что вы используете блокировщик рекламы :(
Чтобы пользоваться всеми функциями сайта, добавьте нас в исключения!
как отключить
×
Скачайте в App Store
#Первые по срочным новостям!
Загрузите на Google Play
#Первые по срочным новостям!