Наука без разрешения: женщины, чьи открытия пережили их имена

Открытие может пережить своего автора на сто лет. Формула войдёт в университетские курсы, метод станет частью промышленности, лекарство спасёт тысячи людей, научная идея даст начало десяткам новых исследований. А имя человека, который когда-то первым сделал этот шаг, постепенно может исчезнуть из массовой памяти.

В истории женщин-учёных этот парадокс особенно заметен. Мы знаем о советском пенициллине, алмазной трубке «Мир», развитии рентгеновской диагностики, математических задачах о движении твёрдого тела и первых исследованиях интеллекта приматов значительно больше, чем о женщинах, которые стояли за этими научными сюжетами. Их биографии иногда похожи на приключенческий роман: невозможность поступить в университет, учёба за границей, работа в военном госпитале, борьба с эпидемией в осаждённом городе, экспедиции на другом конце страны. Только всё это происходило на самом деле.

Этим историям посвящён мультимедийный проект «Ученые дамы. Наука без разрешения», который проходит в Музее Москвы с 3 сентября по 10 ноября 2026 года. Экспозиция соединяет восемь научных направлений — физику, математику, химию, геологию, микробиологию, когнитивистику, климатологию и астрономию — и намеренно не ограничивается историей: рядом с исследовательницами прошлого появляются современные учёные и science-art.

Главный вопрос выставки поэтому шире привычного разговора о «женщинах, которым было трудно заниматься наукой». Почему одни имена переживают столетия, а другие исчезают? Что именно позволяло учёным продолжать работу, когда система буквально ставила перед ними барьеры? И что мы теряем, когда история науки превращается в короткий набор знакомых мужских фамилий?

Проблема на самом деле касается не только женщин. Учёные вообще плохо представлены в массовой культуре и общественной памяти. В исследовании ВЦИОМ 2021 года 56% опрошенных затруднились назвать хотя бы одного известного советского или российского учёного. Среди наиболее часто упоминаемых оказались Сергей Королёв, Андрей Сахаров, Игорь Курчатов, Дмитрий Менделеев, Сергей Капица и Константин Циолковский. Женских фамилий среди лидеров не было. В мониторинге 2024 года ситуация с современными учёными оказалась ещё показательнее: 66% прямо ответили, что не знают или не могут вспомнить ни одного.

Научный куратор выставки «Ученые дамы», кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции имени А. Н. Северцова РАН Никита Лавренов считает, что феномен научной славы во многом определяется не только масштабом открытия. Для массовой памяти важна ещё и история самого человека.

Софья Ковалевская действительно оказалась редким примером, когда выдающийся научный результат соединился с биографией, способной существовать вне университетской аудитории. Но важно не превращать её только в символ женской эмансипации: прежде всего Ковалевская была математиком мирового уровня.

Один из самых известных результатов Ковалевской связан с задачей о движении тяжёлого твёрдого тела вокруг неподвижной точки. Так называемый случай Ковалевской, или «волчок Ковалевской», стал третьим классическим случаем интегрируемости этой задачи наряду с решениями Эйлера и Лагранжа. Более века спустя эта система остаётся объектом исследований в математической физике и теории интегрируемых систем.

Это важное уточнение к популярному способу рассказывать о великих учёных через современные гаджеты. Было бы слишком прямолинейно утверждать, что навигация в смартфоне существует «благодаря Ковалевской». Современные гироскопические системы имеют огромную собственную историю развития. Но Ковалевская принадлежит к тем исследователям, которые фундаментально продвинули математическое описание вращательного движения, а её задача до сих пор живёт внутри современной механики.

Уникальность её биографии усиливает научный масштаб. Женщине в Российской империи нельзя было просто подать документы на выбранный факультет и начать академическую карьеру. Ради возможности учиться Ковалевская вступила в фиктивный брак, уехала из России, работала в Германии, а позднее стала профессором Стокгольмского университета. Получается редкое совпадение: история преодоления оказалась настолько сильной, что не заслонила математику, а помогла сохранить имя автора.

С Юлией Лермонтовой произошло почти обратное.

Юлия Лермонтова была близкой подругой Ковалевской, и их судьбы во многом перекликаются. Перед Лермонтовой стоял тот же базовый барьер: в России женщина не могла получить такое университетское химическое образование, какое получал мужчина. В результате она училась и занималась исследованиями в Германии, а в 1874 году получила в Гёттингенском университете докторскую степень по химии — её принято считать первой русской женщиной с такой степенью.

Вернувшись в Россию, Лермонтова работала рядом с крупнейшими химиками своего времени, в том числе Владимиром Марковниковым и Александром Бутлеровым. Одно из важных направлений её исследований было связано с переработкой нефти. В начале 1880-х годов она разработала оригинальную установку для непрерывной переработки нефти перегретым паром и исследовала процессы пиролиза нефтяного сырья. Это не означает, что современный нефтеперерабатывающий завод можно свести к одному её изобретению, однако её эксперименты были частью ранней истории российской нефтехимии, когда нефть начинали воспринимать не только как горючее, но и как сложное сырьё для получения различных продуктов.

При этом за пределами истории химии её имя сегодня почти не звучит. Именно такие биографии особенно важны для выставки: они показывают, что забывание происходит не обязательно потому, что работа была второстепенной.

«А вот Юлия Лермонтова сегодня практически неизвестна. И нам очень хочется вернуть ей этот незаслуженно отнятый голос. Тем более что финал её карьеры — горькая ирония: под конец жизни она бросила химию и уехала в подмосковное имение варить сыры. Абсолютно понятный сегодня дауншифтинг», — комментирует Никита Лавренов.

Последняя часть её биографии и правда выглядит почти современно. После ухода из большой химии Лермонтова занималась сельским хозяйством и сыроварением. Но за внешне уютным финалом остаётся главный вопрос: почему учёная, работавшая внутри одной из самых бурно развивавшихся областей химии своего времени, оказалась намного менее известной широкой публике, чем окружавшие её коллеги?

Если жизнь Лермонтовой рассказывает о доступе женщины к научной профессии, то биография микробиолога Зинаиды Ермольевой — о цене научного решения в момент, когда от него буквально зависят человеческие жизни.

В 1922 году, изучая холероподобные вибрионы, Ермольева поставила опасный эксперимент на себе. Этот эпизод позднее оброс множеством эффектных подробностей, некоторые из которых трудно подтвердить первичными источниками. Но сам факт самозаражения в ходе исследования и тяжёлого заболевания исследовательницы хорошо известен. Ермольева пыталась экспериментально разобраться в свойствах микроорганизмов — в эпоху, когда возможности лабораторной диагностики были несопоставимы с нынешними.

Двадцать лет спустя её знания оказались нужны уже в военном Сталинграде. В 1942 году в разрушенном городе существовала угроза холеры. Ермольева участвовала в организации противоэпидемических мероприятий и производства холерного бактериофага. Позже её коллектив выделил активный продуцент пенициллина и создал первый отечественный антибиотик на его основе — крустозин, который начали применять для лечения инфекций. История Ермольевой настолько драматична сама по себе, что не нуждается в популярной легенде о «чудесной плесени со стены бомбоубежища»: источники расходятся в деталях происхождения исходного штамма, тогда как сам научный результат сомнений не вызывает.

«Её вклад можно объяснить очень просто: работа Ермольевой — это один из ключевых сюжетов становления отечественной антибиотикотерапии. А в Сталинграде перед исследователями стояла задача не теоретическая — нужно было не дать эпидемии развернуться в городе во время войны», — отмечает Никита Лавренов.

Есть ещё одна причина, по которой эта история важна сегодня. Наука здесь предстаёт не последовательностью красивых озарений, а инфраструктурой: выращивание культур, производство препарата, проверка гипотез, организация профилактики, работа врачей и микробиологов. За словом «открытие» почти всегда стоят коллектив, метод и огромное количество рутинной работы.

У физика Александры Глаголевой-Аркадьевой два самых ярких эпизода научной биографии относятся к совершенно разным задачам. Во время Первой мировой войны она работала с рентгеновской техникой в военном госпитале. В 1916 году исследовательница сконструировала рентгеностереометр — устройство, позволявшее точнее определять положение пуль и осколков в теле раненого. Для хирургии эпохи задолго до компьютерной томографии возможность получить более точные координаты инородного тела была практическим инструментом, а не лабораторной экзотикой.

После войны Глаголева-Аркадьева занялась фундаментальной физикой. В 1922 году она создала так называемый массовый излучатель, а в 1923-м получила с его помощью ультракороткие электромагнитные волны в диапазоне от примерно 50 миллиметров до 82 микрометров. Этот диапазон закрывал экспериментальный промежуток между уже исследованными радиоволнами и инфракрасным излучением. Работа стала важным подтверждением единства электромагнитного спектра.

Эта биография хорошо показывает, почему привычное разделение науки на «полезную» и «фундаментальную» часто искусственно. Один и тот же физик может сначала создавать устройство, которое помогает хирургу найти осколок в теле человека, а спустя несколько лет заниматься вопросом об устройстве электромагнитного спектра. Прикладная задача и фундаментальное исследование здесь не противостоят друг другу — они являются частями одной научной карьеры.

В истории открытия якутских алмазов обычно запоминается финальная сцена — июнь 1955 года и обнаружение кимберлитовой трубки «Мир». Но геологические открытия редко происходят по принципу «человек вышел в поле и случайно увидел месторождение». До точки на карте идут годы анализа, экспедиций и сопоставления огромных массивов геологических данных.

Одним из ключевых людей в этой истории была геолог и геоморфолог Наталия Кинд. С конца 1940-х она руководила партиями, исследовавшими закономерности размещения алмазоносных отложений в Сибири. Весной 1955 года Кинд составила прогнозную карту, выделив бассейн Малой Ботуобии как один из наиболее перспективных районов поиска. Уже затем туда отправилась полевая группа, а непосредственное обнаружение кимберлита связано с геологами Екатериной Елагиной и Юрием Хабардиным.

Именно такое распределение заслуг важно сохранять. Кинд не стояла у самой породы в момент находки, но её аналитическая работа помогла определить, где именно искать. Трубка «Мир», открытая в 1955 году, впоследствии стала одним из самых известных алмазных месторождений страны.

В каком-то смысле эта история является прекрасной метафорой самой науки. Публика запоминает мгновение открытия, фотографию, объект, имя месторождения. Но до него почти всегда существует невидимая часть работы — расчёты, карты, неудачные маршруты, гипотезы и люди, которые сделали правильный прогноз раньше, чем появился красивый финал.

Совсем другой вопрос занимал Надежду Ладыгину-Котс: что отличает человеческий разум от психики других животных? Сегодня этим занимаются когнитивные науки, нейробиология, сравнительная психология и этология. Ладыгина-Котс исследовала эту границу ещё в первой половине XX века.

Она была соосновательницей Государственного Дарвиновского музея и одной из первых в мире женщин-зоопсихологов. Самая известная её работа выросла из наблюдений сначала за молодым шимпанзе Иони, а затем за собственным сыном Рудольфом. Ладыгина-Котс годами сопоставляла эмоции, игры, движения, обучение и поведение ребёнка и примата. Итогом стала опубликованная в 1935 году монография «Дитя шимпанзе и дитя человека», получившая международную известность. Дарвиновский музей и сегодня называет её одной из основоположниц отечественной зоопсихологии.

Особенно интересно читать эту работу спустя почти столетие. Сам язык науки изменился, инструменты исследования стали несравнимо точнее, появилось огромное количество знаний о мозге. Но сам вопрос Ладыгиной-Котс никуда не исчез: какие элементы интеллекта являются специфически человеческими, а какие имеют глубокую эволюционную историю?

Именно поэтому героинь выставки важно не превращать в восковые фигуры из прошлого. Их исследования — не набор курьёзов из эпохи, когда женщинам было трудно сделать карьеру. Многие из поставленных ими вопросов продолжают существовать внутри современной науки.

Название «Наука без разрешения» почти неизбежно настраивает зрителя на историю препятствий. И препятствий действительно хватало: законодательные ограничения на женское образование, невозможность поступить в университет, сложности с академическими должностями, недоверие коллег, идеологическое давление. Однако научный куратор выставки подчёркивает: создатели проекта сознательно не хотели превращать экспозицию в соревнование за самую тяжёлую судьбу.

Эта мысль стала центральной и для самой экспозиции. Поэтому историческая часть соседствует здесь с работами современных исследователей, стипендиатов и грантополучателей Фонда Потанина, а наука — с искусством и интерактивными объектами. Официальное описание выставки тоже формулирует «радость открытия» как движущую силу исследовательского поиска.

Так появляется важный мост между поколениями. Ковалевская, Ермольева или Глаголева-Аркадьева интересны не потому, что когда-то доказали: «женщина тоже может быть учёным». Такой тезис сегодня звучал бы довольно странно. Они интересны потому, что решали настоящие научные задачи — сложные настолько, что их решения пережили эпоху, в которой были получены. А рядом сегодня работают другие исследовательницы, которым уже не приходится вступать в фиктивный брак ради возможности получить университетское образование, но которые продолжают заниматься тем же самым делом — задавать природе вопросы, ответа на которые пока никто не знает.

У подобных проектов всегда есть риск превратиться в компенсаторную историю: когда человека вспоминают прежде всего потому, что он принадлежит к когда-то дискриминируемой группе. Но в случае с героинями «Ученых дам» возвращение имён нужно не ради исторической вежливости.

Оно нужно ради точности.

История науки, из которой исчезают люди, реально участвовавшие в её создании, становится просто неправильной историей науки. Если запомнить только конечный результат, но потерять человека, обстоятельства и научную среду, в которой этот результат появился, открытие превращается почти в магию. Кажется, будто пенициллин, алмазное месторождение, математическая теория или новый физический прибор возникают сами собой.

На деле наука движется иначе. Кто-то годами собирает данные. Кто-то рисует прогнозную карту. Кто-то строит установку. Кто-то ставит гипотезу под сомнение и повторяет эксперимент десятки раз. Иногда человеку приходится сначала доказать обществу, что он вообще имеет право находиться в лаборатории, а уже потом — что его научная идея верна.

«Пусть каждый запомнит то имя, чья история сильнее всего откликнется у него в душе. Судьбы героинь настолько разные, что любой посетитель наверняка сможет внутренне присоединиться хотя бы к одной из них», — надеется собеседник Life.ru.

Возможно, в этом и есть главный смысл выставки. Не выучить девять новых фамилий для экзамена, а однажды обнаружить за привычной частью нашего мира конкретного человека.

За математической задачей — Ковалевскую. За историей советской микробиологии — Ермольеву. За ранней нефтехимией — Лермонтову. За картой поисков якутских алмазов — Кинд. За исследованиями психики приматов — Ладыгину-Котс. За экспериментальным соединением участков электромагнитного спектра — Глаголеву-Аркадьеву.

И после этого их уже чуть сложнее снова забыть.

Есть парадоксальная мечта: лучший итог борьбы за видимость женщин в науке наступит тогда, когда специальные выставки о женщинах-учёных перестанут быть нужны. Не потому, что исчезнут их истории, а потому, что пол исследователя перестанет восприниматься как объяснение его научной судьбы.

Никита Лавренов формулирует это будущее ещё шире:

«Через 50 лет хочется оказаться в мире, где нет не только гендерных барьеров и стереотипов, но и каких-либо других. Чтобы слово «дискриминация» в словарях носило помету «устар.» и употреблялось только в историческом контексте», — желает нам напоследок куратор выставки.

До такого мира ещё далеко. Но вернуть человеку имя рядом с его открытием — пожалуй, одна из самых простых вещей, которые можно сделать уже сейчас.

Выставка «Ученые дамы. Наука без разрешения» проходит в Музее Москвы до 10 ноября 2026 года. Среди её исторических героинь — Александра Глаголева-Аркадьева, Софья Ковалевская, Ольга Ладыженская, Юлия Лермонтова, Наталия Кинд, Зинаида Ермольева, Надежда Ладыгина-Котс, Евгения Рубинштейн и Нина Субботина. Проект сопровождает восьмисерийный документально-анимационный сериал «Ученые дамы». Приходите.