«Институт последней надежды»: Яна Лантратова — о поиске пропавших бойцов, женских правах, свободе слова и защите данных

За первыми месяцами работы нового Уполномоченного по правам человека — десятки тысяч обращений, обмены военнопленными, поиск пропавших участников СВО, воссоединение семей и истории людей, которые зачастую приходят к омбудсмену уже после того, как не смогли получить помощь в других инстанциях.

По словам Яны Лантратовой, только за первые месяцы её работы поступило более 37 тысяч обращений. После пяти обменов домой вернулись 663 российских военнослужащих, удалось воссоединить 12 семей, а на постоянном правовом сопровождении института Уполномоченного находятся 26,5 тысячи семей участников СВО.

В интервью Life.ru Яна Лантратова рассказала, почему считает институт Уполномоченного «последней надеждой», что такое «теневой плен», почему родственникам пропавших бойцов опасно искать их через открытые базы, как закрыть «серые зоны» частных пансионатов и кто должен отвечать за утечки миллионов персональных данных россиян.

— За первые месяцы работы у вас больше 37 тысяч обращений. Пять обменов, 663 вернувшихся военнослужащих, 12 воссоединённых семей. Если убрать статистику — какой результат лично для вас самый важный?

— Для меня главное изменение — именно сопровождение человека.

Сегодня семье бойца нужна выплата. Завтра — госпитализация. Послезавтра — документы или помощь ребёнку. Нельзя каждый раз начинать всё сначала и отправлять человека в новый круговорот обращений.

Сейчас на постоянном правовом сопровождении института Уполномоченного находятся 26,5 тысячи семей участников СВО. И мы установили для себя правило: первичная отработка обращения по теме СВО — максимум три дня.

— Вы много лет занимались правозащитой и в Госдуме. Но насколько другой оказалась ответственность, когда человек обращается уже не к депутату, а к Уполномоченному?

— Для меня это не было переходом «из политики в правозащиту». Правами людей я занимаюсь много лет. Будучи депутатом, вносила законодательные инициативы, через мои приёмные и проекты проходили тысячи семей, в том числе семьи участников боевых действий.

Но сейчас совершенно другая мера ответственности.

К Уполномоченному часто приходят тогда, когда человек уже прошёл все остальные двери. Нас иногда называют институтом последней надежды.

И самое тяжёлое — не количество документов и не поздние звонки. А понимание того, что где-то сейчас мать ждёт ответа о сыне. Жена не знает, жив ли муж. Раненый боец пытается получить положенную выплату.

И для них твой рабочий вопрос — это их жизнь.

Поэтому я стараюсь никогда не произносить фразу «мы сделали всё возможное». Пока остаётся хоть один способ помочь человеку, значит, сделали ещё не всё.

— Практически сразу после вашего назначения произошла трагедия в Старобельске. Вы поехали туда вместе с иностранными журналистами. Можно ли вообще пробить стену политических взглядов, когда речь идёт о таких событиях?

— В момент атаки в общежитии находились 86 подростков. Погиб 21 человек, более 60 пострадали. Я хорошо знала этот колледж: за полгода до трагедии была там, встречалась с ребятами.

После случившегося с нами в Старобельск приехали более 50 иностранных журналистов из 19 стран — из США, Великобритании, Германии, Франции, Италии, Китая, Турции, ОАЭ, Бразилии и других государств. После поездки материалы появились в том числе в зарубежных СМИ.

Мы прошли с журналистами по комнатам. Увидели личные фотографии, детские вещи, игрушки. Некоторые украдкой прятали слёзы за солнечными очками.

И для меня это очень важный момент: я никого не просила поверить мне на слово.

Я говорила: смотрите сами, задавайте любые вопросы, разговаривайте с людьми.

— Был ли после этой поездки хоть какой-то практический международный результат?

— Мы направили обращения в международные структуры. Верховный комиссар ООН по правам человека ответил на письмо, запросил дополнительную информацию.

Значит, эту историю уже нельзя просто вычеркнуть из международной повестки.

Справка Life.ru. В июне 2026 года Лантратова публично сообщала, что по зданию колледжа в Старобельске ударили 16 беспилотников тремя волнами; по её данным, погиб 21 подросток.

— Обмен пленными со стороны выглядит как событие одного дня: самолёты, автобусы, встречающие семьи. Что происходит до этого? Есть ли сейчас постоянный гуманитарный канал с украинской стороной или каждый обмен приходится фактически собирать заново?

— Есть прямой рабочий контакт с украинским Уполномоченным Дмитрием Лубинцом. Мы можем оперативно созвониться, написать друг другу, передать сведения.

По ряду гуманитарных вопросов ответы удаётся получать оперативно. Мы наладили прямую передачу документов, работаем со списками пропавших без вести, письмами для военнопленных, вопросами воссоединения семей.

Но каждый обмен — очень большая работа.

Благодарю Президента России Владимира Владимировича Путина, Минобороны России, все профильные службы, а также Республику Беларусь за содействие.

Всего с момента моего назначения домой вернулись 663 наших военнослужащих.

— Вы употребляете выражение «теневой плен». Что это означает для семьи?

— Есть люди, которых называют находящимися в «теневом плену».

Их местонахождение удаётся установить, есть сведения, что человек жив, но официальный статус пленного может долго не подтверждаться.

Таких людей сложнее включать в переговорный процесс. Особенно сложно идут переговоры по людям из Донбасса и Крыма.

Для нас это не повод закрывать папку. Наша задача — возвращать людей домой и делать всё возможное, чтобы конструктивный гуманитарный диалог продолжался.

— Для семьи пропавшего бойца самое мучительное — неизвестность. Родственники обзванивают госпитали, ищут информацию в чатах, едут в зону боевых действий. Почему до сих пор нельзя сделать одно окно, в котором человек увидит: заявление принято, поиск идёт, данные проверяются?

— Я согласна с самой постановкой проблемы: семья не должна сама разыскивать военнослужащего по госпиталям, частям, чатам и знакомым.

Сегодня в Минобороны уже работает Главный координационный центр по вопросам розыска пропавших военнослужащих. Мы постоянно передаём туда обращения и сверяем данные.

Но я не выступаю за открытую интернет-базу, где можно ввести фамилию человека и увидеть его статус.

Это опасно.

— Почему? Казалось бы, именно такого сервиса ждут родственники.

— Такая база может стать подарком для мошенников.

Мы уже видим случаи, когда родственникам пропавших звонят неизвестные, обещают за деньги «найти бойца», «включить в обмен», сообщить место лечения.

Минобороны отдельно предупреждает семьи не публиковать персональные данные военнослужащих в открытом доступе.

Нужна другая система.

Человек подтвердил родство и дальше видит: заявление принято, сведения проверяются, запрос направлен в госпитали, информация сверяется по линии воинской части, получено подтверждение плена, установлен госпиталь или требуется дополнительная идентификация.

Даже если окончательного ответа пока нет, семья должна понимать, что происходит и кто ведёт поиск.

— То есть главный принцип — не просто быстро дать человеку какой-нибудь ответ, а сделать сам процесс поиска прозрачным?

— Именно.

Не всегда реальность укладывается в короткий ответ. Бывают неопознанные раненые, длительная эвакуация, потеря документов, отсутствие связи, неподтверждённый плен.

Поэтому информация должна быть не быстрой любой ценой, а проверенной.

— Последние годы регулярно появляются истории о частных домах престарелых и реабилитационных центрах, где людей запирают, избивают или фактически лишают возможности уйти. Почему такой бизнес вообще может существовать вне полноценного государственного контроля?

— Для стационарных учреждений, где человек живёт круглосуточно и фактически зависит от персонала, лицензирование необходимо.

По данным Минтруда, на начало 2026 года в региональных реестрах состояли 2734 государственных и 372 негосударственных поставщика стационарных социальных услуг. Но одновременно более 1400 негосударственных организаций фактически предоставляют проживание, питание и уход за пожилыми и инвалидами вне этих реестров.

То есть огромное количество людей живёт в учреждениях, которые государство видит не полностью.

— Вам уже приходилось вмешиваться в конкретные такие истории?

— В июне я обратилась в прокуратуру Московской области после сообщений о возможном незаконном удержании людей и жестоком обращении в реабилитационном центре «Мост надежды» в Луховицах.

В июле мы взяли на контроль ситуацию с частным пансионатом «Аврора» в Кемерове после жалоб родственников. Региональное министерство труда подтвердило нарушения.

Поэтому я поддерживаю движение к лицензированию.

— Где вообще проходит юридическая граница между жёсткой реабилитацией и лишением свободы человека?

— Для реабилитационных центров это особенно важно определить.

Если взрослого человека запирают, отбирают телефон, не дают уйти, применяют физическое воздействие — это нельзя оправдывать словом «реабилитация».

Справка Life.ru. Сейчас в России работают более 6,6 тысячи поставщиков социальных услуг, из которых около 4,4 тысячи — государственные. При этом действующий закон предусматривает добровольное включение организаций соцобслуживания в региональный реестр поставщиков.

— Если убрать формулировки из Конституции и законов: мужчины и женщины в России сегодня действительно равны в своих возможностях?

— С точки зрения закона здесь всё однозначно: мужчина и женщина имеют равные права и равные возможности.

Но для меня настоящее равенство — не соревнование мужчины и женщины.

Это ситуация, например, когда рождение ребёнка не становится для женщины профессиональным штрафом. Когда мужчина может полноценно участвовать в воспитании детей и это тоже считается нормой.

Когда человек получает работу и продвижение за способности, а не потому, что от него ожидают определённого поведения из-за пола.

— А где проходит граница между свободой слова и публичным унижением? В том числе когда личные оскорбления звучат в эфире федерального телевидения или перед миллионной интернет-аудиторией?

— Унижать человека публично недопустимо независимо от того, мужчина это или женщина, нравится нам его позиция или категорически не нравится.

Можно спорить. Можно критиковать поступки, заявления, решения. Свобода слова включает право говорить неприятные вещи.

Но аргумент заканчивается там, где начинается унижение личности.

— И что человек реально может сделать, кроме требования извиниться?

— Правовые инструменты есть.

За публичное оскорбление, в том числе в СМИ и интернете, КоАП предусматривает штрафы: для граждан — от 5 до 10 тысяч рублей, для должностных лиц — от 50 до 100 тысяч, для юридических лиц — до 700 тысяч рублей.

Закон о СМИ также даёт человеку право требовать опровержения недостоверных порочащих сведений и право на ответ в том же СМИ.

Справка Life.ru. Эти размеры штрафов закреплены частью 2 статьи 5.61 КоАП РФ и действуют и для публичных оскорблений в интернете.

— Сейчас огромное внимание закономерно сосредоточено на фронте. Но есть ещё одна большая задача — возвращение военнослужащих к мирной жизни. Готова ли система к людям, которым одновременно могут понадобиться лечение, психолог, работа, льготы и помощь семье?

— Здесь важно сразу сделать оговорку: не каждый военнослужащий после фронта имеет посттравматическое стрессовое расстройство.

Если общество заранее начинает смотреть на каждого вернувшегося человека с подозрением, мы сами создаём ему дополнительный барьер.

Но потребность в помощи действительно есть.

В 2025 году десятки тысяч обращений к федеральному Уполномоченному были связаны со специальной военной операцией.

Сегодня в стране работает фонд «Защитники Отечества», действует медицинская и социальная реабилитация, психологическая помощь, программы трудоустройства.

— А какой результат реабилитации лично вы считаете успешным?

— Настоящая реабилитация — это когда человек снова может спать, работать, воспитывать детей, строить планы и чувствовать, что он нужен своей семье и своей стране.

Справка Life.ru. При рассмотрении доклада федерального омбудсмена за 2025 год в Госдуме называлась цифра 73 тысячи обращений, связанных с участниками СВО.

— Есть ещё одна ситуация, которая может длиться годами: после развода суд определяет, с кем живёт ребёнок или как второй родитель с ним общается, но решение просто не исполняется. Ребёнка увозят в другой регион, меняют адрес, школу, телефон. Закон здесь бессилен?

— Решение суда — не рекомендация.

Сегодня у судебных приставов есть серьёзные полномочия. Если исполнительный документ касается передачи или возвращения ребёнка либо порядка общения с ним, пристав вправе объявить исполнительный розыск.

Розыск может проводиться по всей России, закон позволяет использовать государственные информационные системы, обращаться в другие регионы, подключать органы опеки.

То есть проблема не в отсутствии закона. Часто проблема в том, как он исполняется.

— Насколько быстро государство обязано реагировать, если ребёнок действительно исчез вместе с одним из родителей?

— Такие ситуации требуют оперативной реакции.

Если человек один раз нарушил порядок общения — возможно, конфликт ещё можно снять с помощью медиатора или психолога.

Но если ребёнка сознательно месяцами скрывают, меняют адреса, школы, телефоны только для того, чтобы не исполнить решение суда, государство должно реагировать оперативно.

Мы уже сталкивались с ситуациями, когда права ребёнка терялись между процедурами исполнительного производства.

Например, в Пермском крае после нашего вмешательства женщине удалось добиться взыскания более 1,3 миллиона рублей алиментной задолженности. До этого производство фактически прекратили после совершеннолетия ребёнка, хотя долг никуда не исчез. Не были своевременно использованы все возможности по розыску имущества должника.

Справка Life.ru. По действующему закону постановление о розыске ребёнка или об отказе в его объявлении пристав обязан вынести в течение суток после заявления взыскателя либо появления оснований для розыска. Сам розыск может идти по всей территории России.

— Паспортные данные, телефоны, адреса, медицинские сведения россиян регулярно оказываются в интернете. Но пользователь зачастую узнаёт об утечке уже тогда, когда ему начинают звонить мошенники. Должна ли компания автоматически компенсировать человеку такой ущерб?

— Масштаб действительно огромный.

Только за первое полугодие 2025 года Роскомнадзор зафиксировал 35 утечек, в открытый доступ попало более 39 миллионов записей о гражданах.

За весь 2024 год было зафиксировано 135 случаев утечек баз данных, в результате которых в открытый доступ попало более 710 миллионов записей.

Это не 710 миллионов разных людей — один человек может фигурировать во множестве баз, — но масштаб проблемы от этого меньше не становится.

Справка Life.ru. Роскомнадзор действительно сообщал о 35 утечках и более чем 39 млн скомпрометированных записей за первое полугодие 2025 года. По итогам 2024-го ведомство фиксировало 135 утечек и 710 млн записей.

— Достаточно ли нынешних штрафов, чтобы бизнес действительно начал бояться утечек?

— Ответственность компаний уже серьёзно ужесточена.

За крупную утечку персональных данных штраф для юридического лица может доходить до 15 миллионов рублей, за утечку биометрических данных — до 20 миллионов.

При повторных нарушениях предусмотрен оборотный штраф — от 1 до 3% выручки, вплоть до 500 миллионов рублей.

Есть и уголовная ответственность за незаконное получение, использование, передачу и распространение персональных данных. При особо тяжких обстоятельствах наказание может достигать десяти лет лишения свободы.

— Но штраф получает государство. А что получает конкретный человек, чей паспорт, адрес и телефон уже невозможно «забрать обратно» из Сети?

— Вот это принципиальный момент.

Пароль можно поменять. Банковскую карту — перевыпустить.

А свою биометрию, историю болезни, домашний адрес и паспортные данные человек поменять зачастую не может.

Персональные данные — часть нашей частной жизни. И защищать её нужно соответственно.

Справка Life.ru. После ужесточения законодательства за утечку данных более 100 тысяч человек компания может получить штраф до 15 млн рублей, за утечку биометрии — до 20 млн. При повторных крупных инцидентах предусмотрен оборотный штраф до 3% выручки, но не более 500 млн рублей. УК РФ предусматривает до десяти лет лишения свободы за наиболее тяжкие преступления, связанные с незаконным оборотом персональных данных.

— Вы регулярно обращаетесь в международные структуры по поводу семей, разделённых во время боевых действий. В нынешней ситуации у ООН вообще остаётся реальный инструмент влияния или всё сводится к переписке?

— Мы регулярно направляем обращения Верховному комиссару ООН по правам человека Фолькеру Тюрку и другим международным представителям.

Уверена, что гуманитарный канал должен быть институциональным.

— То есть не зависеть от того, удалось ли двум конкретным людям сегодня дозвониться друг до друга?

— Именно.

Может ли ООН делать больше? Конечно.

У ООН есть международный авторитет, присутствие, экспертные и гуманитарные механизмы, которые должны работать.

Потому что в конечном счёте за каждым таким обращением стоит не дипломатическая переписка и не документ.

За ним стоит конкретная семья, которая хочет снова быть вместе.